Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Последний угодник-среброносец подался вперёд, локти на коленях, провёл большим пальцем по чернилам на костяшках. Голос его был хриплым, тяжёлым от горя.

— Сердце моё слегка похолодело от тех слов. Мир, за который стоит умереть. Я гадал, не была ли мантия спасителя бременем, от которого Диор рада была избавиться. Не сравнялись ли горе по утраченной возлюбленной, вина, что она чувствовала за то, что её так обманули, с неким желанием искупить. Диор Лашанс больше не могла быть спасительницей. Но она могла стать мученицей.

И всё же в той тиши, под взглядами каждого гостя и пеплом пророчества, рассыпанным у её ног, одна фигура шагнула вперёд. По правде, он был ещё немногим больше, чем мальчишка. Мальчишка, что скакал с ней сквозь огонь и кровь.

— Кровоточи за меня. Как я кровоточу за тебя.

Хоакин Маренн глядел лишь на Диор. Но возвысил голос ко всем.

— Так ты просила нас у Ластбриджа. После того как освободила нас от рабства под сапогом Черносерда. Прежде чем отсекла коготь Железной Девы от её запястья и рискнула всем ради этого города. Я смотрел на тебя каждый день, как ты ходишь меж раненых и исцеляешь их. Я видел, как ты отдаёшь каждый свой бодрствующий миг ради блага людей, которых никогда не встречала, чужаков, которым ничем не обязана. Я видел, как ты истекла океаном крови, Диор Лашанс. И я истеку не меньшим. Для меня ты по-прежнему спасительница.

Хоакин поднял руку к сердцу, большой и указательный пальцы вытянуты.

— La demoiselle du Graal.

Глаза его сияли непролитыми слезами, но, стиснув челюсть, псарь не дал им упасть. Ещё один человек шагнул вперёд, облачённый в цвета Диор, большой и указательный пальцы к сердцу.

— За Грааль.

И так оно пошло, Развязанные Диор все выступали вперёд с непомеркшей любовью в глазах. Она спасла их из бездны, помните, — никто не мог упрекнуть их в верности, ни в любви. Но странная вещь случилась тогда, холоднокровка. Сердце моё потеплело, когда я увидел, как один из тех рыцарей в цветах Августина поднимает большой и указательный пальцы к сердцу.

— За Грааль, — провозгласил он.

Пока я смотрел, всё больше людей в той зале делали так же. Родители парней, которых она оживила у Ластбриджа. Товарищи тех, кого исцелило её касание. Люди, чьи жизни она спасла. Но это было больше, чем простая благодарность, — это были не просто люди, что выгадали от её жертвы. Они увидели, что она собой являла. Благодать, что обитает в сердце всякого добра. Веру за гранью Писания, или Завета, или небесного закона. Неважно, во что ты веришь, историк. Но ты должен верить во что-то.

Последний угодник-среброносец улыбнулся.

— И, как и я, они предпочли поверить в неё.

— Мы выступили вперёд вместе с остальными, — сказала Селин. — Сколь бы недостойны мы ни были. Голоса внутри меня были тише, чем я могла припомнить, — смолкшие и от отсутствия Марин, и от потрясения всем, что случилось. Мы не знали, кто мы теперь. Лиат? Безумица? Основание нашей веры было разбито в руины. Я отреклась от всего, во что верила. Но, положив руку на наше Мёртвое сердце, мы произнесли те же слова.

— За Грааль.

Брат мой встретил мой взгляд, тот красный меч в его руках. Я видела вопрос в его взоре — можно ли мне довериться после всего, что я сделала. Неуверенность всё ещё висела над пиршественной залой, даже когда Принц Филипп прижал большой и указательный пальцы к груди. Но под клич имени Диор в Château Impérial мы услышали его тогда, рассёкший все сомнения, точно клинок серебра. Песнь, нараставшую, пока она растекалась по скованным льдом зубчатым стенам и заваленным снегом улицам Рив-Нор, отдаваясь теперь эхом среди пьяных гуляк в Рив-Кёр.

Песнь набатных колоколов.

— «Два дня и две ночи даю я тебе». — Историк поднял взгляд со страницы, к которой вернулся, встретив глаза угодника. — А встал он лагерем всего в ночи пути от реки Бени. Ты сделал всё, что он просил, де Леон. Как верный пёс. Спас державу от угрозы, что он сам не мог истребить напрямую. Спас жизнь девочки, что он ценил превыше всего. Друзья твои и дочь всё ещё в его когтях. И, в точности как обещал твой брат а Краег, в точности как ты знал, что так и будет, он тебя предал.

Последний угодник-среброносец протянул свой кубок.

Жан-Франсуа налил в чашу свернувшиеся остатки из бутыли.

— Вечный Король шёл.

VIII

К ПОТОПУ

КОЛОКОЛА ЗВОНИЛИ, сапоги грохотали, сердце громыхало — я бежал.

Габриэль отпил из кубка, поморщившись от скисшего вкуса. Лицо его приняло знакомое, отрешённое выражение, будто он глядел разом и в память, и в даль. Жан-Франсуа слышал, как пульс угодника учащается теперь, как часто бывало, когда тот принимался повествовать о своих битвах. Но, как всегда, историк чувствовал, что и сам учащается так же, будто через слова угодника он тоже проживал те славные часы.

Я буду скучать по этому, когда всё кончится.

А кончится оно скоро.

Прочь из замка, через площадь, к Башне Слёз. Площадь была в смятении, капитаны орали гулякам убираться по домам, колокола гремели на холодных улицах, и отряды войск стекались к стенам. Та буйная кровь всё ещё колотилась во мне, сила Лунного Трона в моих жилах, и я даже не запыхался, когда вломился в огромные шипастые двери, мимо рядов одетых в красное громил, и вверх по винтовой лестнице, пока не достиг её камеры. И там я нашёл её, расхаживающую взад-вперёд за прутьями холодного железа, гранитные стены изодраны её когтями, слёзы на щеках.

— Феба, — выдохнул я.

Она встретила тогда мой взгляд — ярость, и скорбь, и стыд плавали в золоте.

— О, сладчайшие Матери-Луны…

— Открой, — потребовал я, глянув на ключника рядом. — Живо!

Лицо её уже сминалось, пока ключи поворачивались в замке, дыхание шипело сквозь зубы, когда я распахнул дверь. И вот она была в моих объятиях, тёплая, и дикая, и плачущая, когти скребли по нагруднику, что я ещё носил.

— Прости Луны мне так жаль Габ она заставила меня она заставила меня это сделать эта грёбан…

— Знаю, — пробормотал я, покачиваясь, держа её близко. — Знаю, всё хорошо, Феба.

— Ничего не хорошо! Она поработила